Погода
Мы не живем на показ, а показываем жизнь. Эти слова Елены Свижак стали основой проекта Глагола38 и сервисной компании «Колымская», посвященного исторической памяти.
В конце 1940-х Лидия Ивановна Тамм вернулась в Иркутск — город, который она оставила в 1939-м как живую, праздничную картину. Вернулась — и увидела другую реальность.
Город посерел. Дома, когда-то украшенные выкрасками, теперь стояли с облупившейся штукатуркой, как будто устали от войны. Люди ходили в шинелях — не потому что любили военную форму, а потому что другой одежды просто не было. Даже дети — в пальто, сшитых из бывших военных мундиров. Никто не гулял без дела. Даже в солнечный день все спешили — куда-то за хлебом, за кирпичом, за солью, за жизнью.
На Ангарском мосту она остановилась. Внизу — Ангара. Та же светло-голубая, та же величавая, как будто война прошла мимо неё. Как будто природа знала: «Я не умру. А люди — учатся жить снова».
Проезжали мимо Глазковского кладбища. Кресты накренились, памятники исчезли — их забирали на кирпичи, на фундаменты, на ограды новых домов. Сосна, на которой когда-то повесили комиссара Шпачек, теперь почти касалась крыши нового пятиэтажного дома. Старое умирало. Новое — строилось на его костях.
Но в тишине, среди сосен и лиственниц, всё ещё стояла маленькая церковь — уютная, как объятие. Здесь, в этой тишине, Лидия Ивановна нашла то, что война не смогла уничтожить: память.
В квартирах появилось новое слово — «самодельный».
У приятельницы Гали — диван. Уютный, мягкий, с цветочным покрывалом.
— Галя, как ты его купила? — спросила Лидия.
Галя подняла покрывало. Под ним — старая кроватная сетка, поставленная на кирпичи. Матрас — из ваты, подушки — из тряпок, покрывало — из остатков ткани, украшенное аппликациями из лоскутков.
— Аппликации? — удивилась Лидия.
— Да. Кто-то вырезал цветы из старых платьев. Это теперь модно.
И Лидия тоже смастерила диван — из топчана и фанерного подголовника, подаренного немцами с кирзавода. Но она пошла дальше: сшила подушки, повесила над ним картину — натюрморт из лоскутков. Красного не хватало — попросила у соседки. Желтого — у другой.
Соседи увидели — и тоже начали делать. Так в Иркутске появилось искусство из обрезков.
Одежда — как бунт против серости
Мужчины носили гимнастерки. Кто мог — надевали «сталинки»: китель с отложным воротником, как на портрете вождя. Косоворотки ушли в прошлое. Пояса — теперь не кожаные, а с бронзовыми бляхами, как у кавказцев.
Женщины — они были восстанием в ткани.
Сарафаны шили из старых платьев, из шинельного сукна, из военных плащей.
Юбки — до колен, а под ними — другая юбка, из остатков.
Платья — без рукавов, а сверху — кофточка «фигаро» из лоскутка. Жилеты — из старых пиджаков. Галстуки — на платьях, как у мужчин. Платки — из трикотажа, из шелка, из синтетики, которую не было, но всё равно находили.
Обувь — беда. Летом — белые тапочки с синим ободком, чистили зубным порошком. Зимой — валенки, унты, шубы на вате, оренбургские платки. Прически — простые: «под гребешок» или пучок на затылке. Но в каждом лоскутке, в каждой вышивке — достоинство.
Патока из свеклы и жареная картошка на рыбьем жире
Еда — это была война без оружия. Лебеда, крапива, щавель — всё, что зеленое, шло в супы. Картошка — с молоком, с рыбьим жиром.
— Ничего вкуснее не было, — вспоминала Лидия.
Осенью все шли на брошенные огороды. Овощи, почерневшие от мороза, мыли, сушили на плите — и получались лепешки. Хлеба не было. Но был вкус. И была надежда.
Иерусалимская гора — когда память убивают кирпичом
Кладбище, где когда-то спали родные, теперь — строительная площадка.
Директор библиотеки Владимир Манасеин писал письма — слезные, отчаянные.
Когда сломали черный мраморный крест профессора — он заплакал. И никто не остановил.
В 1957 году открыли парк. На месте могил — танцпол. На месте памятников — колесо обозрения.
Иркутяне молчали, потому что говорить было больно.
А молчать — было легче.
Партнер проекта: Сервисная компания «Колымская»
Возрастное ограничение: 16+
