Вырезка из газеты вернула к жизни историю строителей Иркутска

Мы не живем на показ, а показываем жизнь. Эти слова Елены Свижак стали основой проекта Глагола38 и сервисной компании «Колымская», посвященного исторической памяти.

После ухода пожилых людей в семье часто начинается уборка — и с ней, как правило, уходят не только ненужные вещи, но и самые ценные следы прошлого: книги, семейные архивы, старые фотографии, газетные вырезки, которые когда-то хранились на антресолях, в ящиках, под старыми буфетами. Всё это считается «хламом», не имеющим ценности для нового поколения, привыкшего к минимализму и цифровой эстетике. И, пожалуй, в этой квартире всё должно было пойти по тому же сценарию — пока 25-летняя Ирина, хозяйка жилья, не заметила под буфетом клочок бумаги. Не просто лист, а газетная вырезка, слегка пожелтевшая от времени, с тонким, почти неразличимым оттиском чернил. Она подняла её, протерла пальцем от пыли и, не раздумывая, прикрепила на дверцу холодильника — как будто в этом месте вырезка могла дождаться своего часа.

Через три дня, налив себе чашку кофе и опустившись на диван, Ирина вдруг вспомнила о ней. Она сняла лист, разгладила его, и начала читать. Статья рассказывала о событиях, произошедших девяносто лет назад — о судьбах молодых людей, приехавших в Иркутск в 1932 году, чтобы построить машиностроительный завод. И вот, впервые за долгое время, Ирина перестала быть просто наблюдателем чужой жизни — она стала свидетелем чужой истории.

Шёл 1932 год. В сентябре, когда в Красноярске ещё держалась осенняя тёплость, семнадцатилетний Федор собрал небольшой рюкзак, простился с матерью и уехал в Иркутск — по комсомольской путёвке, на строительство нового завода. Он не знал, что покидает родной город навсегда. Не знал, что больше никогда не вернётся. Прибытие на станцию Иннокентьевская было встречей не с радушием, а с пронизывающим ветром, который резал лицо, и с бесконечным, холодным дождём, превращавшим землю в грязь. Проводник, суровый, с морщинами на лице и голосом, привыкшим командовать, вёл за собой группу юношей — таких же, как Федор — по узким, скользким переулкам, мимо мокрых, бревенчатых изб, в которых ещё пахло дровами и сажей. «Не растягивайтесь, ребятки, держитесь кучкой!» — кричал он, останавливаясь и подозрительно всматриваясь в каждого, кто отставал.

О чём думал он в этот момент? Было ли ему совестно за то, как выглядит поселок — бедный, необустроенный, почти забытый цивилизацией? Или его тревожили более практичные мысли: сколько из этих мальчишек, не дойдя до объекта, развернутся и сядут в обратный поезд? Ведь это случалось часто — два, трое, иногда четверо из прибывших партий, не выдержав тяжести, снега, голода и безнадёжности, возвращались домой. Им нечего было предложить — кроме тяжёлого труда до седьмого пота, и мечты: «Как это будет?» — как будет выглядеть завод, который они сами построят? Как будет звучать его гул, когда он заработает?

Ирина, читая, вдруг поняла: эти ребята не просто приехали работать — они приехали строить будущее. Их принимали без формальностей: спросили паспорт — дали лопату. Утром, после первого дня земляных работ, Федор не мог пошевелить спиной. Каждая мышца болела. Он чертыхался про себя: «Сбегу. Только бы заработать на билет обратно». Но время шло. Тело привыкло. Сердце — тоже. Жить стало не скучно. Кругом — молодёжь. Парни и девчонки с Украины, Якутии, Кавказа, Средней Азии — все они приехали с одной целью. По вечерам уральский парень Тимофей выносил на улицу гармонь — двухрядку, с потёртой кожей и хриплым звуком — и начинал играть. Никто не сопротивлялся. Все пускались в пляс. Пляски сменялись киносеансами, хороводами, песнями под аккордеон. И именно на одном из таких вечеров Федор заметил Машу — статную, с огненными глазами и быстрым языком, мотористку, которая могла и трактор разобрать, и ругань поднять на весь двор. Она тоже заметила его. Но между ними не получалось договориться — его робость сталкивалась с её остротой, и они молчали, глядя друг на друга, как будто боясь разрушить что-то хрупкое.

Земляные работы закончились. Наступил этап строительства опалубки. Юноши, раньше копавшие землю, теперь стали плотниками. Завизжали пилы, зазвучали топоры. Федор всё реже выносил на утро ловушки — раньше они стояли у котлована, но зверьки, напуганные шумом стройки, ушли глубже в иркутский лес.

Перед самым пуском завода приехал Яков — из Воронежа, по комсомольской путёвке. Ему было восемнадцать. Он был «битый» — многое видел, многое пережил, многое знал. Он не боялся ни мороза в бараке, ни грязи, ни тяжёлого труда. Единственное, что его пугало — это жаркая работа. Он и Федор быстро стали друзьями. И вскоре — обоим повезло: Федор всё же смог уговорить Машу выйти за него, а Яков, с характером, привыкшим к решительности, нашёл свою Валентину — из Бийска, с умными глазами и крепкими руками.

Молодожёны поселились в общей комнате коммунальной квартиры на улице Доронина — там жили ещё шесть холостяков. Квартиры им дали только спустя несколько лет — в доме, который они сами построили. Этот дом стоит и по сей день — на улице Мира.

Завод открыли торжественно. Под звуки марша секретарь комсомольской организации объявил: «С этого дня вы — рабочие завода». Федору и Якову пришлось снова переучиваться. Федор стал слесарем, Яков — клепальщиком.

Прошло 35 лет. Они всё ещё работали вместе. Федор Яковлевич возглавлял группу слесарей-сборщиков — одну из лучших в цехе. Яков Никодимович работал в той же группе, имел четвёртый разряд, его портрет часто красовался на заводской доске почета. Десятки учеников прошли через его руки — многие из них стали мастерами, инженерами.

— Строили завод мы голыми руками, — рассказывал Федор Яковлевич на собраниях. — Никаких механизмов. Ни кранов, ни тракторов. Мы поставили завод на ноги, получили квалификацию на ходу. Двадцать лет мы сверлили и клепали вручную. Весь цех обслуживала одна электродрель. Так было.

Сегодня производительность труда выросла в десятки раз — о чём раньше можно было только мечтать. Деревянные корпуса, где раньше дрожали от ветра, исчезли. На их месте — прочные каменные здания, с большими окнами и теплыми цехами.

— В успехах сегодняшнего дня — есть частица нашей работы, — говорил он. — Нашей, тех, кто выстоял. Кто не сдался в 30-е и 40-е.

Ирина отложила вырезку. Бумага была хрупкой, но слова — крепкими. Она вспомнила бабушкины рассказы о стройках БАМа, о том, как люди шли в леса, чтобы построить железную дорогу.

— У современной молодёжи таких историй не будет, — подумала она. — Их не будет, потому что всё теперь — быстро, легко. Никто не будет строить завод голыми руками.

Она достала мультифорку — старую, с потёртыми уголками — и аккуратно положила туда вырезку. Шестидесятилетняя газета, наполненная памятью, жизнью, надеждой.

— Пусть полежит, — прошептала она. — Оставлю детям.

Потому что память — это не то, что можно выкинуть. Это то, что нужно оставить.